Информация о книге:

Срок выхода: конец апреля 1999 г.

Объём: 22 печ. листа.

Формат: 84х108 1/32. Переплет.

2 января.

Привет, mon petit.

Тяжелый мальчик мой, нежная сволочь, божественный и мерзкий топ-директ. Вспоминать тебя - адское дело, рипс лаовай, это т я ж е л о в прямом смысле слова.

И опасно:

для снов, для L-гармонии, для протоплазмы для скандхи, для моего V 2.

Еще в Сиднее, когда садился в Серый Траффик начал в c п о м и н а т ь .Твои ребра, светящиеся сквозь кожу, твое родимое пятно "монах", твое безвкусное tаtоо-рrо, твои серые волосы, твои т а й н ы е цзинцзи, твой грязный шепот: поцелуй меня в ЗВЕЗДЫ.

Но нет.

Это не воспоминание. Это мой временный, творожистый brain-юэши, плюс твой гнойный минус-позит.

Это старая кровь, которая плещет во мне. Моя мутная Хэй Лун Цзян, на илистом берегу которой ты гадишь и мочишься.

Да. Несмотря на врожденный Stolz 6, твоему ДРУГУ тяжело без тебя. Без локтей, гаовань, колец. Без финального крика и заячьего писка:

Рипс, я высушу тебя. Когда- нибудь? ОК. Топ-директ.

Писать письма в наше время - страшное занятие. Но ты знаком с условиями. Здесь запрещены все средства связи, кроме голубиной почты. Мелькают пакеты в зеленой W-бумаге. Их запечатывают с у р г у ч о м .Хорошее слово, рипс нимада?

“Восток-Сибирь большая”,- как говорит Фань Мо.

И здесь все по-прежнему, как в V или ХХ веке. Восточные сибиряки говорят на старом русском с примесью китайского, но больше любят молчать или смеяться. Много якутов. Из Ачинска выехали на рассвете. Аэросани вел молчаливый "белый жетон", зато штурман-якут в форме мичмана хохотал всю дорогу, как наш фокусник Лао. Типичный представитель своего бодрого, L-гармоничного народа. Якуты здесь предпочитают мягкие зубы, одеваются в живородящую ткань китайского производства и активно пробируют мультисекс: 3 плюс Каролина, STAROSЕХ и ЕSSENSЕХ.

За шесть часов от этого куайхожэнь я узнал, что:

1. Любимое блюдо якутов - оленина в вороньем соку / из живой вороны среднего размера выжимается сок, в который кладут оленью вырезку, немного морской соли, ягеля, и все тушится в котле до плюс-директа. Пробируем через 7 месяцев?/

2. Любимая секс-поза якутов - на четырех точках опоры.

3. Любимый сенсор-фильм - "Сон в красном тереме"/ с Фэй Та, помнишь ее фиолетовый халат и з а п а х, когда она входит с улиткой на руке и ворохом мокрых кувшинок?/.

Хотя, когда я после шести часов вылезал из сиденья, мне было не до смеха.

ПРОСТАТА. Фиолетовый контур в глазах. Минус-позит. Бад-кан сер-по. Творожистое настроение.

Только ты поймешь меня, гадкий лянмяньпай.

Место моего семимесячного пребывания весьма странное. GENLАВ1- 18 спрятана между двух громадных сопок, напоминающих ягодицы.

Во всем намек, рипс нимада та бень.

Счастливые: у них хотя бы были объекты мастурбации - ТV и СD.

Здесь же нет даже сенсор- радио. Verbotten: весь медиальный плюс-гемайн. Вся аппаратура на сверхпроводниках третьего поколения. Которые? Да. Не оставляют S-трэшей в магнитных полях.

Соответственно - не фиксируемы ничем.

Ну и: температура в аппаратной -28 С. Не плохо, рипс лаовай? Там работают в к о с т ю м а т о р а х .

Счастье, что я не оператор и не генетик. Плюс-плюс-счастье, что доехал мой чемодан с Чжуд-ши, а значит - с моей L-гармонией.

Надеюсь, все будет лин жэнь маньи-ди, и я за эти семь месяцев не превращусь в крота-альбиноса с р о з о в о й простатой.

And sо, нежная сволочь моя, пошел обратный отсчет времени. 7 месяцев в компании. 32 "белых жетона", 1 полковник, 3 лейтенанта- оператора, 4 генетика, 2 медика, 1 термодинамик. Плюс нежноизвестный тебе логостимулятор. И это в с е на 600 верст.

Таков наш дахуй, как говорят за Великой Китайской Стеной.

Погода: -12 С, ветер с левой сопки. Какие-то белые птицы на лиственнице. Рябчики? Бывают белые рябчики, поросенок? А рropos, ты совсем равнодушен к Природе. Что в принципе не правильно. И минус-активно.

Пожелай мне не створожиться здесь от тоски, оbо-rоbо и мороза.

Сегодня на ночь - прижигание по-с т а р о м у , плюс жир ящерицы да-бйид. Масло ба-сам доехало, слава Космосу. "Пять хороших" тоже целы. Вспомнил: "Жажда, совокупление, бессонница, хождение, сидение, переживания - все, что может вызвать волнение мочи, запрещается". Жаль, ночью некому будет подержать кувшин.

Посмотрим, что здесь едят. Веаr's hug, мой узкобедрый ханкун мудень. Целую тебя в ЗВЕЗДЫ. Воris.

4. января.

Нинь хао, сухой мотылек.

Гнилые сутки форберайтена миновали. Устал просить и командовать. Несмотря на то, что почти все "белые жетоны" - сверхсрочники, у них вместо мозга протеиновая пульпа для инкубаций.

Вчера на рассвете приползла гора аппаратуры. Слава Космосу, моя часть встала не в аппаратной, а в В-гидропоник. Не надо будет переодеваться и потеть. В общем - все начинается, рипс нимада. Твой теплый Воris неплохо устроился в этой бетонной чжи-чан . Моя к а ю т а во втором конце. Так что стон биотеплиц не доносится. Это минус-директный звук, всегда раздражавший меня во всех к о м а н д и р о в к а х .

Познакомился со всеми. Генетики: Бочвар - краснощекий словообильный русак с дюжиной мармолоновых пластин вокруг губ, Витте - серый немец, Карпенкофф Марта - корпулентная дама с прошлым ТЕО-амазонки, любит: клон-лошадей, о1d-gero-techno , аэрослалом и разговоры о М-баллансе. Фань Фэй - бодрый шанхаец твоего возраста. Блестяще говорит на старом и новом русском. Видно,что большой чжуаньмыньцзя в генинже, хорошо ходит / коэффициент L-гармонии походки более 60 единиц по шкале Шнайдера /.С ним говорили о засилии китайских блокбастеров. Ему плевать на тудин, конечно.

Медики: Андрей Романович, Наталья Бок. Белые клон-крысы из вонючего GENMEО. Общаться с ними - тяжелый ф а р ш . Зато термодинамик Агвидор Харитон - симпатичный, плюс-директный шаонянь . Он потомок академика Харитона, который делал для Сталина Н-bomb. В наш бетонный анус его занесла не жажда денег / как твоего м я г к о г о друга /, а SЕХ-БЭНХУЙ : он, solidный мультисексер со стажем, расстался с двумя своими нежными поршнями и с горя напросился в к о м а н д и р о в к у .

Кто в этой дыре з а р я д и т его дуплетом? Не сверхсрочники же, рипс лаовай. Сам любит: полуспортивные флаеры пятого поколения, Гималаи, пожилых мужчин-математиков, вишневые сигары и шахматы. Сыграем вечером.

Все военные, включая операторов - тотально неинтересны. Жилистые амплифаеры. Они пользуют старый руссмат, который я не перевариваю даже под северным соусом.

И!

О г. Полковнике - инф. по умолчан. - как шутил мой пок. папаша.

Это весь шаншуйхуа - спросишь ты? И я кивну, рипс нимада.

Вот мы и дождались с тобой, к о з л е н о к в шоколаде. Ты все пугал меня: “Mit meinem ВОВО muss ich scheiden”.

Тебе как н е ж н о й сволочи будет легче пережить это. Достаточно любой хорошо вымытой руке коснуться твоих плавников, - топ-директ, хуайдань, плюс-позит, сяотоу! Рука дающего вана не оскудеет, а твоя перламутровая сперма протея не загустеет.

К сожалению, я устроен по-другому и моя LМ не расположена к протеизму.

Я целокупен.

И горжусь этим, рипс.

Поэтому, как и тогда в Барселоне, я сохраню тебе чжунши посредством смещения М-балланса и сохранения моей божественной L-гармонии. Уверен, Чжуд-ши поможет, by Kosmos blessing.

Молись за меня по-русски. А рropos - передо мной лежит Чжуд-ши, раскрытая на твоей н е л ю б и м о й главе 18.

НИРУХА, КОТОРАЯ ОТНОСИТСЯ К ЧИСЛУ ПЯТИ НАЗНАЧЕНИЙ:

"Когда в нижней части тела застрял обломок оружия, сохнет кал, гланг-тхабс, жар низа тела, задержка мочи, вздутие живота, глисты, скран свежий и застарелый римс".

Обломок твоего с о ч н о г о оружия, подонок, застрял у меня в чакре Сердца. А об этой болезни нет ничего даже в Чжуд-ши. И не смейся, чуньжэнь, над "Узнаванием болезней по зеркалу мочи". Я старше и умнее тебя, и повторю тебе 77 раз: твое любимое кровопускание - не панацея от всех болезней.

Вспомни великого Вернадского. L-гармония не связана с чистотой крови. Твои квазимедитации с Иваном и последующее совместное кровопускание - полное хушо-бадао .

Минус-директ этого д и к а р я - два плюс-наших-плюс-директа. Я не боюсь твоего тибетского ножа для кровопускания в форме хвоста ласточки, но мне жалко твою юную кровь, беспричинно утекающую в землю. Лучше мои губы будут отсасывать ее.

И вообще - хватит о телесном. Это наша разница в возрасте скрипит в моих биофилологических суставах.

Ты счастлив - у тебя в запасе есть целых 12 лет. Как это много, рипс нимада!

Пишу без зависти.

За три года нашей аферы ты успел заметить, что, несмотря на г н о й н ы й характер, я сохранил детскую способность искренне радоваться за близких мне людей.

А ближе тебя, ша гуа, у меня только мое бледное тело с перманентно пылающей простатой.

Но хватит о бэйцаньди. Пора о приятном: фудпровайдинг здесь топ- директ. То есть просто - ни ха та бень. И очень л а к о н и ч н ы й повар, не гарнизонный, хоть и в форме сержанта.

Оцени, пиявочка моя, МЕНЮ на сегодня:

FRUHSTUК

Кленовый сок

Поридж-ламинария

Овечье масло

Овсяный хлеб

Кофе N

Кофе ТW

Зеленый чай

LUNСН

Ржаные гренки с козлиным мозгом

Салат из луговых трав

Куриный пресс-бульон

Филе нутрии с молодым бамбуком

Фрукты

Ежевичный blub

ТРАПЕЗА

Кумыс

Ван тан суп

Ватрушка со пашеном

ПОВЕЧЕРИЕ

Березовая пульпа с мамалыгой

Сбитень имбирный

Родниковая вода

Коэффициент L-гармонии такого меню - 52-58 единиц по шкале Геращенко. Not bad, правда? А вчера на 1unch подали клон-индейку под красными муравьями, что вызвало у меня приступ ф и о л е т о в о й ностальгии.

Помнишь банкет в АSIА-центре по случаю split-фальжирования макросом ХЭТАО весеннего плюс-инкома?

Ты был тогда в минус-директе из-за этого лао бай син Злотникофф, поэтому наверняка ничего не помнишь, кроме его платиновых волос и жирных ручищ, которыми он тискал тебя возле обелиска.

А я в тот г н и л о й вечер целиком отдался гастрономии.

Общеизвестно, что повара в ХЭТАО - не бумажные тигры и не девушки, рисующие цветы цзы-динсянхуа рогом буйвола на поверхности озера Чжан.

После вербальной интродукции и раздачи шкатулок, когда на полуторатонной голубой клон-черепахе выехала несравненная Мяо Ма и запела "Седую девушку", я присох и створожился: опять китайщина, рипс лаовай, никуда от нее теперь не денешься.

Представил: сейчас 38 юношей растворят сандаловые врата, стукнет серебряным посохом церемонимейстер и на нас обрушится тоталитарная мощь китайской кухни.

Но вместо этого - зеленая сенсор-wavе, Булонский лес, le triomphe de la cuisine francaise: гипер-устрицы, семга с паразитами, сиамские телята с трюфелями, землеройки с маком, белужья икра в розетках из лунного льда, буйволиные почки в сгущенной мадере, седло носорога под синим лазером и - любимая моя, простая как улыбка репликанта, сочная как жизнь, - клон-индейка под красными муравьями.

У ХЭТАО она была громадной, здесь же поскромнее - кг на семьдесят.

В тот вечер я рвал белое мясо и б о д р о хрустел муравьями, заливая свою М-ревность "Мытищенским 2222" / 500 новых юаней бутылка / .

Ты знаешь, из белых вин я предпочитаю старые подмосковные, а красные, - тут уж глотка не сделаешь без албанских. Но тогда я не пил красного из L-принципа.

Когда ты уехал с Злотникофф на лифте, чтобы сделать ему в барокамере малый тип-тирип, подали десерт. Это был громадный круглый торт - подробная модель Луны, на которую у ХЭТАО большие виды /они уже перекупили у бразильцев здание разрушенного Хилтона в море Покоя /. Торт парил над вибропластиной, музыка которой подействовала на меня возбуждающе.

Одним из первых я вонзил нож в торт, вырезал огромный кусок, взял двойной "А1bogast", потом водки "Катя Бобринская", потом слоеный ликер "Семь цветов радуги", затем опять "А1bogast", "Nаро1еоn О.Х.", Муеr's Planters Punch, "Дядя Ваня", Сusam samroju, и все кончилось помнишь чем.

Рипс!

Я не извинюсь ни перед тобой, ни перед Злотникофф даже на смертном одре. Это п р и н ц и п и а л ь н о, бровеносец мой гибкий.

А свиноматка Злотникофф будет вечно помнить мой тепель-тапель.

Я zanuda?

Пора прервать Т-вибрации и выбросить мороженого е ж а из своей узкой постели.

И никогда не спят.

Если такой ублюдок столкнется в воздухе с настоящим голубем, он разорвет его налету, проглотит и полетит дальше.

В сутки Неделин выпускает до 6 клон-голубей:

Секретности никакой - мои письма настигнут тебя, когда проект будет завершен, а бункер ликвидирован. Может я обниму тебя раньше, чем ты получишь их, стройный ван? И мы сплетемся как белые осьминоги, обгоняя клон-голубей?

А потом, когда они долетят, ты будешь распечатывать и читать эти письма, а я, лежа за твоей татуированной спиной, буду бросать в нее шелуху от фисташек и по твоему сопливому хрюканью угадывать какое место ты читаешь.

Хорошо бы так и было, рипс.

После 1unch гулял между сопками и курил. - 14 С. Серое небо, мутное солнце.

Вышли: ефр. Неделин / пускать голубков / и Марта Карпенкофф / посмотреть как они летят/.

Твари неохотно покидают стальные клетки. Неделин вытаскивает их щипцами и метает в небо. Они раскрывают жилистые крылья и несутся в Абакан.

Карпенкофф провожает их прицельным взглядом ех-амазонки. Неделин гремит пустыми клетками, сморкается в снег.

Послезавтра привезут о б ъ е к т ы .

Придется поторчать в реактивной. Биофилология - модная, но кропотливая наука. Правда, дельфин? Жму тебя. Boris.

Встал с трудом. Тотальное маннованно.

И все потому, рипс, что в веке прагматического позитивизма я остаюсь

безнадежным radis-романтиком.

Мы директно нюхнули вчера с Агвидором.

Запили березовым соком.

Он двинул играть в рix-diх с Карпенкофф, Бочваром и сержантом Беловым / трогательный лао бай син, но не шагуа /.

А меня, вместо благопристойного чтения "Троецарствия" в д р у г потянуло на?

Не угадаешь, рипс сяочжу.

Да я и сам не скажу. Пошлю тебе лучше текст Платонова-3. Эта самая экзотическая особь произвела самый М- предсказуемый текст. Я оказался прав на 67%. Внешне Платонов-3 ничуть не изменился: как был журнальным столом, так им и остался.

Платонов-3

ПРЕДПИСАНИЕ

Степан Бубнов шуровал топку помалу и не услышал как в кабину ломтевоза влез человек.

- Ты Бубнов? - закричал посторонний высоким непролетарским голосом. Степан обернулся, чтобы предъявить свое классовое превосходство и увидел коренастого парня с лицом, перемолотым напряженным непостоянством текущей жизни. Голова парня была плоской и не по летам лишенной растительности, вследствие тугого прохождения сквозь воздушный чернозем революционного времени.

- Я кромсальщик из депо! Зажогин Федор, - закричал парень, стараясь своим буржуазным голосом перекрыть классовый рев топки.

- Ты случаем не у Врангеля глотку напрокат взял? - спросил Бубнов, закрывая топку.

- У меня к тебе мандат от товарища Чуба! - серьезно полез в карман гимнастерки Зажогин. - В Болохово пойдем! Там белый гад жмет сильно!

Бубнов соскреб в жестянку лишний мазут с ладони и взял у Зажогина чистый клочок бумаги:

Машинисту Бубнову С. И. предписывается

срочно доставить пролетарский ломтевоз №316

на разъезд Болохово для солидарного сцепления

с бронепоездом "Роза Люксембург".

Нач. депо товарищ Иван Чуб.

- Какой же это мандат? - сложил Бубнов бумагу уже без всякого уважения к ней. - Это предписание, неглубокий ты человек! Мог бы и на словах передать, чего зря буржуазное приданое транжирить! Давно ты в депо?

- Вторые сутки! - уважительно заглянул в кромсальную Зажогин. - Я теперь с Вологды! Мы там состав собрали, да не доставили - контрреволюции на щепу разнесла!

- Это под Хлюпиным что ли?

- Под ним самим!

- А мой старый кромсальщик где? Петров?

- Его с армянами за сахаром услали! В Раздольную!

- Нашли зачем посылать! - зло неодобрил Бубнов. - Рабочий желудок и без сахара проживет - была бы жидкость! Ну, полезай к ножам!

Зажогин исчез в кромсальной. Бубнов снял ломтевоз с тормоза, дернул балансир. Шатуны тронулись и пошли со свистом месить степной воздух. Кругом до самого горизонта разворачивалось безчеловечная равнина, поросшая тоскливыми травами, угнетенными солнцем и ветром. Когда прошли Сиротино, Бубнов установил реверс на средней тяге и заглянул в кромсальную.

Зажогин сурово орудовал барбидным ножом, кромсая провяленные трупы врагов революции и закидывая бескостные ломти в запасник.

" Ухватистый! - положительно подумал Бубнов. - Только бы метал нормально!"

В Осташкове попросились до Конепада четверо безногих доноров и беременная баба с куском рельса.

- Прыгать сами будете! У нас на простой пару нет! - предупредил их Бубнов.

- Прыгнем, товарищ, а как же! - обрадовались теплу и движению доноры. – Нам теперь ломать нечего!

- Зачем тебе народное железо понадобилось? - спросил Бубнов бабу. - Твое дело - из некультурной земли пользу тянуть!

- Муж в Конепаде срубы на вес продает, а безмена до сих пор не наделал! Все мешками с песком перевешивает! - подробно ответила баба, бережно прислонив рельс к животу, чтобы усыпить растревоженного ребенка холодным и спокойным веществом.

- Ишь, чего удумали, вошебойщики! - усмехнулся Бубнов. - А когда землю по кулацкому завету продавать вознамеритесь - тоже безмен понадобится?

- Землю, браток, токмо правильным умом перевесить можно! - ответил вместо уснувшей бабы самый умный инвалид.

- Правильным умом не землю, а земных дураков перевешивать надо! - отрезал Бубнов. - Столько накопил их трухлявый режим, что и в земле сразу не все помещаются! Сильно ждать приходится, пока старые сгниют, да новым места поуступают!

Ломтевоз с ревом прошел ложбину и запыхтел в гору.

- Даешь тягу! - крикнул Бубнов в патрубок и открыл топку.

Зажогин высунул из кромсальной задумчивое лицо и стал метать в топку ломти, нещадно макая их в корыто с мазутом. Раскаленное нутро топки жадно глотало куски человеческого материала.

- На чьих ломтях идем? - поинтересовался другой безногий. - Чай на каппелевцах?

- На офицерье нынче далеко не угонишь! - урезонил его Бубнов. - Они свой белый жир на лютом страхе сожгли! С их костей срезать нечего!

- Стало быть на буржуях прем? - оживился инвалид.

- На них! - крикнул Бубнов.

- А я однова из Костромы в Ярославль на тамошних кулацких ломтях ехал! - продолжал инвалид, с сочувствием подползая к ревущей топке. - Еще когда при ногах был! Так мы сто верст за полчаса сделали! Пар на версту свистел! Вот что значит - отъевшийся класс!

Вдруг несколько кусков быстрого свинца ударили по кабине и по тендеру, пробив их насквозь вместе с телами двух инвалидов и бабы. Простреленные инвалиды повалились на жирный пол и долго дергались, неохотно расставаясь с нескучной жизнью. Баба без сопротивления умерла во сне, а ребенок из-за близости рельса продолжал глубоко спать в животе, не чувствуя потери матери.

Бубнов высунулся из кабины и увидел впереди дрезину с людьми и пулеметом. Он потянул балансир и закрыл сифон. Ломтевоз стал яростно тормозить и тихо подполз к смертельной дрезине. Перегретый пар с бесполезным остервенением бил из дырявого котла во внешнее пространство.

- Эй, братва, кто махоркой богат? - спросил с дрезины непонятный народ.

- Вы чьих кровей, душегубы? - спросил Бубнов.

- Красные мы, с разъезду! - определенно отвечал командир дрезины. - А вы сами какие?

- Деповские, мать твою в богородицу! Что ж ты гад свинцом по своим харкаешь?

- Да мы тут, такое дело, третьи сутки по махре обижаемся! - кривоного подошел командир. - Ни одна сволочь не остановится! А без дыму - воевать тошно! Вошь со скуки заест!

Бубнов осмотрелся. У него самого махорки осталось на два закрута; Зажогин, судя по его мутным глазам, куревом не баловался. Выковыривать же золотую махорку у инвалидов было противно ширококостному естеству Бубнова.

- Нет у нас махры, фулюган! - крикнул он кривоногому. - При за ней к белым!

Командир безмолвно сел на дрезину и скомандовал красноармейцам: те навалились готовыми ко всему грудями на коромысло и дрезина легко покатила прочь. Живые слезли с ломтевоза и проводили дрезину долгими взглядами, в которых было больше зависти к беспрепятственному преодолению пространства, чем укора за убитых.

- Надо б залудить, мастер! - простодушно посоветовал инвалид, глядя на дырявый тендер как на чудотворную икону с сочащейся водой.

- Хреном твоим разве что залудим! - не обратил сурового внимания Бубнов, скучая из-за угрюмой неподвижности ломтевоза. Двое выживших инвалидов возбужденно ползали вокруг вставшей машины: внезапная гибель товарищей подействовала на них как самогон. Зажогин хозяйственно ковырялся в кромсальной, будто ничего важного не произошло.

Наконец Бубнов придумал.

- Вот что, огрызки мировой революции! - обратился он инвалидам. - Надо ломтевоз с места сдвинуть, чтоб до Житной доползти. Там нам бак залудят и дальше пойдем!

- Как же мы эдакую тяготу сдвинем? - радостно усомнился инвалид.

- Я вас к шатунам привяжу с обеих сторон, будете колесам помогать! Без этого машине не справиться: пар тухлый, бак пробит!

- Давай сперва убиенных товарищей земле предадим! - предложил инвалид.

- Это можно! - согласился Бубнов. - Чего-чего, а лопат у нас много!

В степи вырыли братскую могилу, в нее положили двух безногих и беременную. Что-то подсказало хоронившим, что беременную надо положить вместе с рельсом, который она продолжала прижимать к животу, даже мертвой заботясь о покое ребенка. Когда стали засыпать тела равнодушной землей, словоохотливый инвалид расчувствовался:

- Мы же с ними вместе ноги ломтевозной флотилии "Коминтерн" пожертвовали! Тогда, слышь, под Бобруйском на пятьдесят верст ни одним ломтем не пахло! Все на фронт кинули! Ломтевозы стоят! Как раненых вывозить? Ну и три роты отдали нижние конечности в пользу выздоравления врагов капитала! На своих ногах мы мигом до Юхнова доехали!

Его товарищ тоже собрался сказать что-то сердечное, но только зарычал из-за бедности человеческого языка, сильно усохшего на революционном ветру. Насыпав невысокий холм над могилой, в него воткнули совковую лопату, на которой Бубнов нацарапал куском щебня:

Здесь лежат случайно убитые люди.

В инструментальном ящике нашли моток проволоки, прикрутили инвалидов к шатунам ведущих колес. Инвалиды важно молчали, внутренне готовясь к необычному труду.

- Швыряй помалу! - предупредил Зажогина Бубнов. - А то до места не доползем – распаяемся!

Зажогин стал кидать намасленные ломти в остывающую топку. Ломти затрещали, удивляя нутро раненого ломтевоза неожиданным теплом. Прошло немного медленного времени, ломтевоз тронулся и тихо покатил. Освоившиеся инвалиды перекрикивались друг с другом через бессловесно работающий металл.

- Товарищ Бубнов, а зачем они по нам с пулемета лупанули? - вспомнил Зажогин, распрямляясь.

- Курить хотели! - Бубнов больно вглядывался в желтый степной горизонт.

- Вот башибузики! - удивился Зажогин. - Из-за вредного пережитка людей гробят!

- Курево - не пережиток, а горчица к пресной говядине жизни! - урезонил Бубнов, сворачивая в доказательство козью ногу.

Зажогин непонимающе скрылся в кромсальной, так как никогда не мог смириться с необходимостью втягивать в себя непитательный дым. Это не помещалось в его плоской, но интересующейся голове.

Не успел ломтевоз с инвалидами устать, как по обеим сторонам полотна показались торопливые всадники на блестящих от пота лошадях. Хриплыми, уставшими от жизни голосами они приказали ломтевозу остановиться.

- Кто такие? - спросил их Бубнов, глотая ветер.

Не отвечая, всадники достали заскорузлое в боях оружие.

- Белые, товарищ Бубнов! - разглядел Зажогин. - Неужели фронт прорван?

- Да куда им! - успокоил его машинист. - Это огарки несущественные! От своего времени отстали, а новое им не по зубам! А ну-ка, Федя, копни в инструменте - там орудия уничтожения должны быть!

Зажогин открыл инструментальный ящик и вытянул два обреза с неумеющими удивляться дулами. Бубнов передернул затвор обреза, посылая в ствол сонный патрон и, высунувшись из кабины, стал крупно садить по белым. Зажогин, часто за последнее время имеющий дело с уничтожением чужой жизни, спокойно ждал пока враг приблизится на убойное расстояние. Пользуясь тихим ходом ломтевоза, белые вцепились в клепаное железо и полезли по нему, оттолкнувшись от измученных лошадей. Качающиеся на шатунах инвалиды приветствовали защитников угасающего класса отборным матом.

- Федя, нас белая вша на абордаж берет! - констатировал Бубнов, переводя оружие на рукопашный бой. - Навертим им дырок в гнилых телах!

- Ты кто таков, что приказу не подчиняешься? - спросил машиниста одноглазый кавалерист, первым проникнув в нутро ломтевоза.

- Раб мирового коммунизма! - сознательно ответил Бубнов и снес ему из обреза поллица.

Одноглазый исчез в быстром пространстве. Двое других навалились на Зажогина, уставшего ждать врага с честной стороны. Один воткнул ему в спину аристократическиий кортик, другой вцепился кромсальщику в горло, не давая возможности искренне крикнуть от боли. Зажогин закричал в свое нутро и крик его, как перегретый пар в закрытом котле, утроил силы разрушаемого организма: Федор ударил одного из нападавших коленом в худой живот, а другому выстрелил в шею из обреза.

- Во что палишь, дура? - гневно спросил беляк, садясь на пол и деловито затыкая кулаком рану. Зажогин передернул затвор и развалил череп второму, впавшему в сонную задумчивость. Взобравшиеся на крышу беляки, почуяв неладное, разом выстрелили вниз. Одна из пуль незаметно впилась Бубнову в плечо, остальные вошли в неодушевленные предметы.

- Федя, стереги дверь, я сейчас! - предупредил Бубнов и рванул балансир.

Ломтевоз стал тормозить, так что искры из-под колес осветили вечернюю степь и тела белых, полетевших с крыши на рельсы.

- Эго вам не за кобылу зацепиться - техника! - одобрительно заключил Бубнов, тоже валясь на пол по объективному закону Ньютона.

Зажогина кинуло спиной на рычаги, отчего кортик еще сильнее вошел в плоть спины. Раненого беляка шваркнуло головой о балансир, и он быстро умер.

Ломтевоз остановился.

- Товарищ Бубнов, погляди что там мне враг в спину сунул! - попросил Зажогин.

Машинист вытащил из его спины белогвардейский трофей и показал ему.

- Ишь, золотопогонники! Нет чтоб штык - по-простому! - затосковал Зажогин, и кровь, запертая ранее лезвием кортика, хлынула ему в легкие.

- Жидкость поперек горла прет! - доложил он Бубнову, кашляя. - Попрощаться не даст!

- А ты глазами попрощайся, браток! - обнял его Бубнов.

Зажогин собрался, чтобы изо всех сил посмотреть в глаза машинисту, но неожиданно посмотрел сквозь них - в неземное пространство - и умер. Бубнов поднял белогвардейскую фуражку и положил на лицо кромсальщика.

" И голос у него непролетарский, и голова ковригой, а умер как Марат!" - сурово подумал Бубнов и спрыгнул с ломтевоза.

Вокруг в сумерках умирали покалеченные белые. Бубнов не стал их добивать, а пошел отвязывать инвалидов. Но резкое торможение погубило их тоже: проволока слишком глубоко вошла в тела привязанных, перерезав важные вены. Инвалиды умирали в полусне, поливая дымящейся кровью молчаливое железо, не поблагодарившее их за помощь.

- С кем же я победу разделю!? - осерчал Бубнов на безногих. - Вы же не белой кости, чтобы так сломаться легко!

Сзади из темноты высунулась рука и приложила серп к горлу машиниста, собираясь срезать его как переросший колос.

- Отойди от ломтевоза! - приказал голос.

Бубнов попятился назад - туда, где нагретая земля отдыхала от слепого солнца.

- Теперь стой! - скомандовал голос.

Бубнов остановился. Какие-то угрюмые люди подбежали к ломтевозу, покопошились и кинулись прочь. Послышалось змеиное шипение бикфордова шнура.

- Что ж вы делаете, гады? Эго же народное добро! - закричал машинист голосом матери, безвозвратно теряющей ребенка.

В ответ полыхнуло напряженное пламя и куски ломтевоза полетели в степь. Бубнова и полуночников уложило волной на землю.

- Белуга недобитая!- выплюнул песок изо рта Бубнов. - От горя совсем с ума спятили, холуи врангелевские!

- Мы не белые, не кипятись! - ответили ему.

- Бандиты, значит?

- И не бандиты!

- Тогда - из партии исключенные?

- Мы не красные! - настаивал голос.

- Стало быть - махновцы?

- Мы не анархисты! Анархия - новый опиум дпя народа: Иисус Христос с маузером!

- Да кто ж вы такие? - вконец осерчал Бубнов.

- Мы дети природы! - объяснил притемненный человек. – Против машин воюем! За полное и безоговорочное освобождение от механического труда! Ты читать умеешь?

- До революции не умел! - гордо ответил Бубнов.

- Как рассветет, я тебе свою книгу дам - "Власть машин". Там все написано. Моя фамилия Покревский. Сейчас испечем картошки, и я тебе все про машины словами расскажу.

- Чего мне про машины слушать! Я с четырнадцати лет в депо обживаюсь! Все двигатели знаю!

- А сути - не ведаешь! С машинами человек к мировому счастью никогда не придет! Они его обуржуазят и рабом самого себя сделают! Какой уж тут святой коммунизм, когда за тебя железо землю роет! Эго подлость мировая! С ней воевать надо до костей! Порушим машины и ихними обломками себе в красный рай дорогу вымостим!

- А пахать - опять на кобыле?

- Не на кобыле, темный человек! На себе самих и пахать, и сеять и скородить будем!

- Это не по мне! - зевнул уставший ехать, убивать и разговаривать Бубнов. - Я в хомут сроду не полезу! А без ломтевозов - жить не могу!

По колебанию ночного воздуха он понял, что люди переглянулись.

- Убивать будете? Тогда уж быстро валяйте - я болеть не люблю!

- Мы людей не трогаем! - ответили невидимые и скрылись.

Бубнов лег на теплую землю и заснул. Ему приснилось что-то мучительно родное и огромное, от чего нечем заслониться, что нельзя убить, забыть или похоронить и с чем невозможно навсегда слиться, а можно только любить безответной любовью сироты. Потом это огромное и родное сжалось до сияющей водяной капли и капнуло ему на плечо. Бубнов проснулся. Солнце стояло в зените и глупо грело землю и лежащего на ней Бубнова. Кругом лежали куски взорванного ломтевоза. Рядом с ногами машиниста валялся несожженный ломоть буржуазной плоти, так и не превратившийся в пролетарский пар. Бубнов посмотрел на свое плечо и увидел в нем торец белогвардейской пули.

"Зацепило, все-таки! А я боялся богородицей небеременной остаться!" - весело подумал Бубнов и вытащил пулю из плеча. Черная кровь, скопившаяся под пулей, лениво потекла из раны. Бубнов поднял ломоть и приложил его к плечу. Надо было идти куда-то.

"Дойду хоть до Житной! Там телеграмму в депо отстучат: ломтевоз взорвали антимашинные люди!"- подумал Бубнов.

Он выбрался на полотно и двинулся по черным шпалам.

На ходу Бубнов думал о новом ломтевозе, который, как конь седока, где-то в темном пространстве спокойно дожидается его.

"Не буду же я теперь пехом по земле драть! - рассуждал машинист. - На ломтевозе жить интереснее. И думать медленно не надо, как во время хотьбы. Там за тебя механика думает железными мыслями."

Верст через шесть показалась Житная.

Бубнов устал от скучной хотьбы и от прижимания буржуазного мяса к раненому плечу, поэтому не пошел на станцию, а стукнул в ворота самого первого двора: воды напиться. Ворота были не заперты. Бубнов вошел на двор. Лежащая на перегретой соломе собака сонно посмотрела на него.

- Хозяин! - позвал Бубнов.

- Чиво надо? - отозвался из сенного сарая женский голос.

- Воды попить!

- Чиво? Зайди, не слышу!

Бубнов вошел в полупустой и полутемный сарай и с трудом разглядел невероятно толстую голую женщину, лежащую на сене и лузгающую семечки.

- Воды, говорю, попить! - произнес Бубнов, удивляясь белым формам необычного человеческого существа.

- Говори громче, чего пищишь как комар! - посоветовала женщина.

Бубнов шагнул вперед, чтобы крикнуть, и провалился в глубокий, клином сужающийся погреб, вырытый не для сохранения продуктов. Очнувшись, машинист глянул наверх. Толстая женщина внимательно смотрела на него.

- Поживи здеся, - сказала она.

- Ты что, вдовая? - спросил Бубнов, не понимая.

- Я цельная, - ответила женщина и сплюнула шелуху.

- У меня предписание. Меня люди ждут, - зашевелился на земляных комьях Бубнов.

- Покажь! - женщина бросила ему кузовок на веревке.

Бубнов достал предписание, вложил в кузовок. Женщина подтянула кузовок к себе и долго читала предписание, шевеля толстыми губами.

- Ничиво! - она спрятала предписание у себя между громадных ляжек. - Спи! Я на тебя типерь часто пялиться буду!

Дубовая крышка захлопнулась над головой Бубнова.

По шкале Витте в этом тексте 79% L-гармонии.

Платонова-3 инкубировали питерские чжуаньмыньцзя семь месяцев назад после двух dis-провалов, сильно подорвавших авторитет школы Файбисовича и Со. В генсреде к питерцам отношение похожее на юйван синвэй твоего чоуди Мартина на свадьбе у Саввы: бить по гаовань парализованного Илью Муромца способен каждый посредственный байчи. А Файбисович сумел доказать всем неблагородным ванам, что он не лаовай в генинже и способсн не раскрасить носорога c RК.

Что и продемонстрировал живой стол Платонов-3.

Ждем от него не более 2 кг голубого сала. Места отложения - локтевые и коленные сгибы, пах, простата /sic!/, защечные мешки.

Ликуй, ЦИКЛОПик. Boris.

Магистр нажал пяткой на одну из неразличимых панелей пола. Панель опустилась. В комнате ожила невидимая звуковая система.

- Слушай внимательно, - сказал великий магистр. - Это поможет тебе.

Раздались позывные радио; вслед за ними послышалась мелодичная симфоническая музыка, и женский голос вкрадчиво произнес:

- Писатели у микрофона.

Симфоническая музыка зазвучала громче, потом стихла, уступая мужскому голосу:

- Здравствуйте, дорогие товарищи! Сегодня у нас в гостях лауреат Сталинской премии, московский писатель Николай Буряк. Только что в издательстве “Гослитиздат” вышла его новая книга рассказов “ Паводок ” . В нее вошли рассказы, написанные Николаем Буряком за последние три года во время многочисленных поездок писателя по стране Советов и по зарубежным странам и континентам. Широко известный прозаик, печатное слово которого так любимо нашим народом, объездил Дальний Восток и Прибалтику, Среднюю Азию и Цейлон, был в Нью-Йорке и Берлине, на мысе Доброй Надежды и на острове Комодо, встречался с рыбаками Камчатки и полярниками Севера, южно-африканскими миллиардерами и бесстрашными офицерами “ Люфтваффе ” . Сейчас вы услышите рассказ из новой книги Николая Буряка “ Паводок ”. Читает автор.

Спокойный, слегка хрипловатый мужской голос стал читать:

СИНЯЯ ТАБЛЕТКА

Когда в час сгущения зимних сумерек я чувствую нарастание беспричинной злобы и покалывания в кончиках пальцев, когда жена фальшивым голосом сообщает мне, что она снова должна ехать в Ленинград на консультацию к профессору Лебедеву “ по женским делам ”, когда секретарь Союза писателей приглашает меня к себе на дачу в Переделкино и, прохаживаясь между тоскливо скрипящих сосен, предлагает взяться за с а м у ю важную и нужную тему, которая “ к сожалению, еще неглубоко вспахана нашей отечественной прозой ” , когда в школьных брюках сына я нахожу рваный презерватив, когда в ресторане ЦДЛ не оказывается маслин и куриных котлет де-воляй, когда ломаются сразу обе мои пишущие машинки, когда прижатая мною к стене домработница бормочет, что “ сегодня неудобный день ”, когда ночью ко мне вваливается пьяный и плачущий собрат по перу, чтобы сначала сообщить “ об окончательном разрыве с Соней ”, а под утро, что “ он закрыл тему любовного треугольника ”, когда, наконец, мне фатально не хватает витамина В-12, я понимаю, что готов открыть мою железную коробку из-под зубного порошка “ Свежесть ”.

Обычно, я открываю ее поздним вечером, заперевшись на ключ в своем кабинете.

Эта коробка полна разноцветных таблеток: желтых и розовых, синих и зеленых, красных и оранжевых. Надо просто выбрать одну из них.

Я поднимаю голову вверх и, глядя на портрет Тургенева, наощупь вынимаю одну из таблеток . Это синяя таблетка. Еще ни разу я не пробовал ее.

Я ложусь на кожаный диван, накрываюсь пледом и кладу таблетку под язык. Нижнюю челюсть сразу сводит и во рту появляется металлическо-мятный привкус. Я глубоко вдыхаю. За ушами мягко давит, руки мои стремительно тяжелеют, в основании затылка раздается приятный сочный треск и я теряю свое старое тело.

Зима. Вечер. Москва. Заднее сиденье машины. Треугольное окно с изморозью на стекле.

Крупными хлопьями падает снег. Черное такси с белыми шашечками, в котором я еду, подруливает к Большому театру. Я расплачиваюсь с невзрачным шофером и выхожу , хлопнув дверцей.

На мне легкий водолазный костюм ультрамаринового цвета . Маска сдвинута на голову. Под свинцовыми подошвами хрустит свежевыпавший снег.

- Лишнего не предвидется? – спрашивает обвешанный хрусталем толстяк.

Я отрицательно качаю головой. На глаза мои ложатся белые резиновые ладони. Я накрываю их своими:

- Маша!

- Стоять! Не двигаться! – смеется она.

Я целую ее в уголок серебристо-розовых губ.

- Долго ждешь?

- Очень.

- Бедный! Замерз? Жаль, что не до смерти!

На ней прелестный белый обтяжной костюм, белые свинцовые сапожки “ казачок ”, белая маска в форме грызущихся пираний сдвинута наверх.

- Ты страшно красива, - признаюсь я.

- Нравлюсь?

- Не то слово.

- Тогда пошли! – блестит она черными, как смоль, глазами и тянет меня за руку.

Мы входим в вестибюль, я предъявляю билетерше две оловянные пластины, она прокусывает их щипцами. Мы направляемся в гардероб за аппаратами жидкого воздуха. Там столпотворение.

- Сюда! – тянет меня Маша, и мы влезаем без очереди.

Маша – замечательная девушка. Но я еще не спал с ней.

Мы получаем два аппарата, пристегиваем за спины и двигаемся к шлюзам.

- Ты не звонил мне на службу сегодня? – спрашивает Маша.

- Нет. Я звоню тебе только домой, как условились.

- Представляешь, кто-то дважды звонил. Мягкий мужской голос, как мне доложили. А наша секретарша, эта кобыла, каждый раз отвечала, что…смотри, смотри: Марецкая!

Мы смотрим на даму в боа поверх серебристого костюма.

- Никогда! – заверяю ее я и мы входим в шлюз.

Он похож на огромный лифт. Стальная дверь задвигается за нами. В шлюзе стоят человек пятьдесят. Мы опускаем маски, закрываем рты мундштуками, включаем подачу воздуха. Загорается надпись: ВНИМАНИЕ! ЗАПОЛНЕНИЕ ШЛЮЗА!

Снизу бурно поступает мутная жидкость комнатной температуры. Маша делает мне знак рукой в сторону мужчины в костюме саламандры. Под причудливой маской я различаю черты неповторимого Филиппова. Шлюз заполняется до потолка, открывается дверь с другой стороны. И сразу – толчок встречной водяной массы, перепад давления, пузыри нашего воздуха.

Мы покидаем шлюз и оказываемся в зале, пронизанном светом сотен прожекторов.

Зал Большого театра представляет собой главный отстойник московской канализации. Люди, поверхностно знакомые с фекальной культурой, полагают, что содержимое канализации – густая непроглядная масса экскрементов. Это совсем не так. Экскременты составляют лишь 20%. Остальное – жидкость. Она , хоть и мутная, но при сильном освещении вполне позволяет обозревать весь зал, от устланного коврами пола до потолка со знаменитой люстрой.

Пространство зала отливает синевой и пронизано мириадами подымающихся пузырей. Наверху турбулентные потоки разгоняют скапливающиеся экскременты, чтобы те равномерно распределялись в пространстве зала, позволяя видеть галерке.

Я смотрю на тяжелые билеты: ряд 7, места 15, 16. Идеально.

Усаживаемся, подключаем воздухоотводы: во время представления пузыри не должны мешать. Звучит третий звонок. Публика постепенно успокаивается. Над нами – экскременты и редкие пузыри опаздывающих. Гаснет люстра. В оркестровой яме появляется дирижер, взмахивает стальной палочкой.

Звучит увертюра к опере П. И. Чайковского “ Евгений Онегин ”. Наши чувствительные мембраны улавливают звуки скрипок, виолончелей, валторн и гобоев. Духовые под водой звучат более экстравагантно, чем струнные. Оркестр играет с настроением, он прекрасно сыгран. “ Свободное дыхание ”, - как говорил Стоковский.

Раздвигается освинцованный занавес и начинается опера.

Пение в подобных условиях – удел подлинных виртуозов, истинных фанатиков оперного искусства. По сложности оно превосходит горловое трехтоновое камлание бурятов, по степени риска – прыжки с трамплина. Пропеть под двадцатиметровой водяной толщей, не фальшивя и не захлебнувшись, “ Я люблю вас, Ольга! ”, пользуясь поступающим в нос сжатым воздухом, способны, по словам Паваротти, “ люди со стальными легкими, русской душой и горячим сердцем ”.

Поют прекрасно. Наконец-то в Большом зазвучали свежие голоса, и нам не приходится краснеть перед иностранцами за главный театр страны. Слава Богу, что поют молодые…

Прелестная Татьяна, словно сошедшая с бессмертных пушкинских страниц, в пеньюаре поверх водолазного костюма сидит за столом с гусиным пером в руке. “ Я к Вам пишу – чего же боле? Что я могу еще сказать?” – доносится сквозь мутноватую многотонную толщу и зал взрывается резиновыми аплодисментами.

Маша показывает мне большой палец. Здорово!

В антракте мы направляемся в буфет. Здесь разгоняющих струй нет и экскременты коричневато-серой массой колышутся под потолком. Когда подходит очередь, показываю продавщице на пальцах 3 и 2: “ Шампанское, два раза ”. Мы получаем по двухсотграммовой бутылочке, приставляем сложные пробки к нашим мундштукам, и превосходное “ Pommory ” струится по нашим пищеводам.

Обнявшись, мы прогуливаемся в холле. Под масками – возбужденные, радостные лица известных и неизвестных людей; дамы в мехах, джентльмены в смокингах, благообразные старики-театралы, пестрая молодежь. Меня узнают, раскланиваются. Маше приятно это: она игриво толкает меня в ультрамариновый бок.

Я покупаю программку. Оказывается, сбор от сегодняшней премьеры идет на реставрацию Сухаревской башни.

Ко второму действию прибывает Сталин. Мы долго приветствуем вождя. Он укоряюще улыбается, жестом руки заставляет всех сесть.

Опера летит дальше, летит на одном дыхании, - исполнители, оркестр, декорации, свет – всё сопряжено в единой гармонии, пьянит и чарует необычайно. Мы хлопаем самозабвенно, как школьники, и тяжелое немецкое слово гезамткунстверк оживает в моей памяти.

Два действия проносятся под непрерывные овации, и вот уже ария Гремина. Гордость России, наш славный бас, кованым гвоздем прошедший сквозь многослойную кулебяку революционного, предвоенного, военного, послевоенного лихолетья и сверкающим острием вонзившийся в наши сдобные пятидесятые.

Любви все возрасты покорны,

Её порывы благотворны…

Он поет, как ваяет. Я чувствую мощные вибрации водяной толщи. Громадные пузыри воздуха, исходящие из его чувственного рта, сверкая и расширяясь, устремляются вверх, разгоняя пугливо мечущиеся стаи экскрементов. Это поет стихия. “И дышат почва и судьба”.

И юноше в расцвете лет,

Едва увидевшему свет,

И закаленному судьбой

Бойцу с седою головой…

Зал снова не выдерживает. Овация. Да такая, что муть от измельченных, расплющенных ладонями экскрементов заволакивает все. Сталин встает. И мы все встаем . Слезы наворачиваются на глаза. Все-таки Россия выстояла в беспощадном ХХ веке. Не погиб наш народ, не погибло наше искусство.

Маша подпрыгивает и, зависая во взбаламученном пространстве, показывает два больших пальца. Она прелестна.

Финал, несмотря на дополнительное освещение, различается с трудом. Овации не смолкают. Сцену заваливают освинцованными цветами. Воздухоотводы отсоединены; зал вскипает пузырями. Артисты аплодируют Сталину, он аплодирует им. Маша сжимает мое запястье. Я обнимаю ее, чувствуя сквозь резину упругую грудь нерожавшей женщины.

Толпа выносит нас из зала: шлюз, душ, санобработка, гардероб, и вот, - сбросив маски, мы целуемся, прислонившись к колонне Большого. Маша тянется ко мне, оступается. Свежий снег хрустит под ее сапожком.

- Спасибо тебе! – шепчет она.

Губы ее всегда пахнут яблоками. Взявшись за руки, мы идем к метро. Маша вспрыгивает мне на спину:

- Давай еще выпьем шампанского!

В ларьке я покупаю бутылку “Абрау-Дюрсо”. Мы пьем, присев на спинку заснеженной скамейки.

- Жутко хочу на “Лебединое”, - говорит Маша, закуривая. – Знаешь, это так…замечательно. Это сильнее кокаина. Хочу каждую неделю.

- Здэлаэм! – говорю я с акцентом вождя.

Ночь. Надо пойти помочиться кровью. Потом сделать себе кофе. И брезгливо вспоминать свою обычную жизнь.

Голос смолк. В комнате наступила тишина.

- Ты все понял, детка? – спросил великий магистр.

- Не все, великий отче.

- Это хорошо. Это очень поможет тебе. Знание частей в твоей миссии важнее знания целого. Ты понял в какой год и куда мы посылаем тебя?

- Москва, Большой театр, 1954.

- Хорошо, детка. Возьми, что принес, и иди за мной.

Великий магистр встал, приблизился к двери. Ее тут же открыли. Великий магистр двинулся по коридору. Вил заковылял следом, толкая босыми ногами свои гениталии. Путь был недолгим – перед огромными архаическими железными воротами великий магистр остановился. У ворот стояли двое стражников с автоматами, не обратившие на подошедших ни малейшего внимания. Великий магистр вложил свои губы в большую замочную скважину ворот и внятно произнес:

Йи-ма-хе хшат-ре аур-ва-хе

Ноид ао-тем аон-ха ноид гаре-мем

Ноид заурва-тем аон-ха ноид мерет-йуш

Ноид а-рас-ко дае-во да-то

Прошло несколько минут. В воротах ожили древние запоры, заскрипел ржавый металл и створы стали медленно расходиться.

Великий магистр и Вил прошли в проем и оказались в полной темноте. Ворота за ними так же медленно закрылись. Великий магистр нащупал в темноте лежащий на каменном полу факел, зажег его. Пламя осветило громадную пещеру. Посередине возвышалась необычная конструкция, собранная из камней и деревянных подпорок. Рядом с ней грудились две кучи из почерневших камней и обугленных головешек. Конструкция подпирала массивный конус, вытесанный из гранита и перевернутый вершиной вниз. Послышался шорох. Вил пригляделся и в стенах возле ворот увидел небольшие окошки. В них виднелись лохматые человеческие лица, пугливо шарахающиеся от огня.

- Атрекс! – зарычал Вил.

- Не бойся, детка. Это хранители запоров, - пояснил великий магистр. – Они живут в камне и ждут когда отпереть. Последний раз это было шестнадцать лет назад. Ступай за мной.

Они приблизились к конструкции.

- Полезай наверх в воронку. Когда залезешь – сядь и крикни , - скомандовал великий магистр.

Вил взял ручку кейса в зубы и стал карабкаться наверх по переплетениям деревянных подпорок. Гениталии его отвисли и тяжело раскачивались, задевая подпорки. Наконец он достиг верха , забрался в полый конус , сел, прижав к груди кейс, и громко крикнул.

Великий магистр поднес факел к толстому просмоленому жгуту в основании конструкции. Жгут вспыхнул и затрещал.

Великий магистр бросил факел на землю и побежал к воротам. Приблизившись к ним, он положил на их шершавую поверхность обе ладони и громко произнес:

- Авеста!

В стенах зашевелились хранители запоров, ворота приотворились. Великий магистр быстро вышел из пещеры. Ворота закрылись. Пламя быстро перемещалось по жгуту, разбрасывая зеленые искры. Когда оно исчезло в сердцевине конструкции, раздался сильный, но как бы замедленный взрыв, плавно перетекший в ослепительно-белую вспышку. Когда все кончилось, на полу пещеры дымилась третья куча из раздробленных камней и догорающих деревяшек. Прямо над ней на потолке проступало круглое темное пятно. Рядом с ним , над двумя старыми кучами виднелись такие же пятна.

Праздничный концерт, посвященный открытию Всероссийского Дома Свободной Любви, проходящий 1 марта 1954 года в Москве, в Большом театре СССР, был в полном разгаре.

Недавно отреставрированный, еще слегка пахнущий лаком, белилами и деревом, театр оказался не в состоянии вместить всех желающих: большая толпа стояла вокруг и, осторожно шевелясь, похрустывая тонким мартовским ледком, прислушивалась к черным раструбам репродукторов, нарушающих недолговечную тишину московской ночи громкими, рассыпчато-переливистыми звуками концерта.

Внутри было жарко, даже душно, от новых батарей парового отопления, выкрашенных рубиновым, под цвет стен, цветом и от шести тысяч человеческих тел, разгоряченных праздником и завороженных происходящим на сцене. Только что завершилась ,под взрывы аплодисментов и одобрительные возгласы, долгая, но лихая пляска уральских казаков; багрового бархата занавес опустился и на просцениуме показался Александр Первач – неизменный ведущий всех праздничных концертов, розовощекий и быстроглазый балагур, любимец публики, сумевший шестнадцать лет пробалансировать на коварной проволоке своей профессии и не сорваться, подобно многим конферансье, в болото пошлости и рутины. Дав угаснуть, аплодисментам он быстро шагнул вперед и, изогнувшись своим полным, но очень подвижным телом, заговорил громко, раскатисто и игриво, с непостижимой быстротой и подлинной виртуозностью:

- Итак, дорогие товарищи, дамы, господа, друзья, приятели, добрые и не очень добрые знакомые, коммунисты и беспартийные, миллионеры и совслужащие, военные и гражданские, семейные и холостые, верующие и атеисты, гетеро и гомосексуалы, поклонники свободной любви и приверженцы старых добрых традиций, москвичи и гости столицы, я спрашиваю вас: что может объединить нас всех, в этом прекрасном зале, нас – таких разных и неповторимых, таких радостных и полнокровных?

- Свободная любовь! Партия! Дружба! Праздник! – послышались голоса.

- Праздник! – дернул овальной, густо набриолиненной головой Первач. – Великолепно! Конечно же праздник! А что делаем мы , советские люди, на праздник?

- Выпиваем! – выкрикнул кто-то и зал грохнул смехом.

- А еще что? – подмигнул Первач, сцепив маленькие холеные руки и прижав их к груди.

- Поем! Поем песни! – раздались голоса.

- Поем песни! – воскликнул Первач. – Мы поем песни, друзья мои, потому что только песня способна по-настоящему объединить нас всех!

Он выдержал паузу, вытянул руки вдоль тела и слегка подался грудью вперед:

- Выступает народный артист СССР, лауреат Сталинской премии, герой Социалистического Труда Александр…

Зал замер.

- Пятой!!!

Зал взорвался овацией, зрители встали со своих мест. Занавес поднялся и со сцены на зрителей хлынул поток нежно-розового, золотисто-медового света. Все сразу смолкло, публики села, и через полминуты абсолютная тишина наполнила театр.

На убранной живыми цветами сцене стояла ванна, выточенная уральскими камнерезами из цельной глыбы розового гранита. В этой массивной, наполненной полупрозрачной желеобразной субстанцией ванне лежал великий баян России – Александр Пантелеймонович Пятой – живая легенда, певец-самородок, поколебавший славу великого Шаляпина. Родившийся в глухой беломорской деревушке, с детства пораженный редчайшим недугом – размягчением костной ткани, Пятой получил от сурового северного края бесценный дар баяна, уже четверть века приводящий в трепет россиян.

Он лежал в ванне на спине, прикрыв глаза и размеренно дыша невероятно худой, но широкой грудью.

Прошли несколько долгих минут. Слышно было как слабо потрескивают новые кресла под телами замерших людей.

Медленно приподнимая голову и плечи, Пятой сел в ванной. Большое широкое лицо его , цвета запеченной в углях картошки, было покрыто глубочайшими морщинами, словно прорезанными узким и острым ножом; бледная, истонченная кожа беспощадно обтягивала широкие плечи потомственного помора; большие серо-голубые глаза спокойно смотрели в зал. Он слегка приоткрыл сухой тонкогубый рот и запел. Сильный, мягкий и проникновенный голос потек как бы ниоткуда, как свет. Но не успел Пятой пропеть первую фразу, как в зале раздался странный звук, словно оборвалась кинопленка на кадре, запечатлевшим взрыв тяжелой бомбы. Что-то быстро мелькнуло в проходе между сценой и партером, треснул паркет, хрустнули обтянутые бархатом доски сцены и облако каменной пыли осело на первых рядах паркета.

Зал недоумевающе ахнул. Люди встали со своих мест.

Между сценой и первыми рядами партера, раздвинув паркет и задев край сцены, торчала полупрозрачная воронка, ростом с человека. В воронке виднелось что-то розоватое.

Пятой прекратил петь.

В зале вспыхнул свет. Вокруг странной воронки стал собираться народ. Шум усиливался.

- Товарищи! Прошу не поддаваться панике! – раздался зычный голос из правительственной ложи.

Шум стал стихать, все повернулись к ложе. В ней , опершись на бархатное перило парапета, стоял Вячеслав Молотов – высокий, широкоплечий, с густой, черной, как смоль, бородой, большим умным лбом и красивым решительным лицом. Рядом с ним сидела его жена – княгиня Воронцова, хрупкая женщина с болезненно тонкими чертами лица; здесь же находились другие члены правительства и члены их семей.

- Что это, Вячеслав Михайлович? – выкрикнул из партера золотопромышленник Рябушинский. – Провокация эсеров?

- Подарок дамам к международному женскому дню! – нервно пошутил главный редактор “Правды” Кольцов.

- Товарищи! Это лед! – громко констатировала девушка с красной косынкой на голове.

- Господа, а вдруг это бомба? – воскликнул граф Сумароков-Эльстон.

- Прошу минуту тишины! – поднял руку Молотов, и голоса стихли. – А теперь попрошу всех занять свои места!

- Я прошу всех успокоиться. То, что случилось сейчас – не провокация эсеров, не террористический акт и не шутка. Это уникальное явление, чрезвычайно важное для нашего Советского государства. У вашего правительства нет секретов от своего народа. Завтра вы все узнаете из газет, а теперь необходимо как можно скорее убрать этот предмет из зала и поместить его в морозильник. Вы уже заметили, что это лед. Так вот, этот лед ни в коем случае не должен растаять. Я прошу сильных мужчин, сидящих в партере помочь вынести это из зала.

Возникла пауза. В зале появились солдаты охраны. В первых рядах поднялись несколько человек, осторожно приблизились к воронке.

- Товарищи! Ничего не бойтесь! – успокоил их Молотов. – Это просто лед. Но очень важный лед.

Солдаты и мужчины-добровольцы облепили ледяную воронку, медленно вытянули из развороченного пола, приподняли и понесли к выходу.

- Товарищ Молотов! И все-таки, что же это такое? – раздался женский голос из соседней ложи.

- Вы не хотите потерпеть до завтра? – улыбнулся Молотов.

- Нет! Не хотим! Говорите сейчас! – послышались голоса с мест.

Молотов обвел зал взглядом своих черных глаз:

- В таком случае, я предоставляю слово специалисту. Лаврентий Павлович, объясните товарищам что произошло.

Сидящий слева от него Берия встал, снял пенсне и неторопливо протер его замшевой тряпочкой. Это был высокий худощавый человек с большой яйцеобразной почти безволосой головой, узко скошенными плечами и длинными руками с выразительными тонкими пальцами; лицо его, узкое и вытянутое книзу, всегда имело выражение рассеянной углубленности в себя, которое встречается обычно у людей искусства. Небольшие зеленые глаза подслеповато щурились, полные губы блестели со вкусом подобранной помадой. На Берии был превосходный темно-синий фрак с орденом Красного Знамени в алмазном венце. Очень высокий стоячий воротник красиво поддерживал узкие худые скулы министра госбезопасности.

Берия надел пенсне на свой тонкий небольшой нос и заговорил тихим четким голосом:

Берия замолчал, шевеля губами и оглядывая зал.

- Товарищ Берия! – встал с места Алексей Стаханов. – Ты скажи прямо – это хорошо, или плохо?

- Конечно, хорошо, - сдержанно улыбнулся Берия. – Это уникальное явление.

- И часто они, эти… зем-ле-ёбы будут швырять по нам такими глыбами? – спросила Ольга Чехова, обмахиваясь черным китайским веером.

- Могут же быть жертвы, господа! – с трудом приподнялся десятипудовый Мика Морозов. – А если б эта штука вылезла не в проходе, а прямо здесь, среди нас?! Или на галерке? И натурально свалилась бы на наши головы?! Это же…катастрофично!

- Мика Саввович, от вас ли слышать такие речи? Вы же писали, что привыкли смотреть опасности в лицо? – спросил генерал-майор МГБ Фриновский, и весь зал засмеялся.

Смех снял со всех напряжение. Глыбу благополучно протиснули в дверь и вынесли.

- Лаврентий Павлович, а что там внутри, в этой ледяной пирамиде Хеопса ? Какое-то мирное послание нам? Или – объявление войны? – спросила княгиня Урусова.

- Ультиматум? – привстал, глядя на Берию, ее супруг в морской форме.

- Что же это нашим голубокровым все войны мерещутся?! – хлопнул по своему пухлому колену народный артист СССР Андреев. – Никак уж дважды отвоевались, слава тебе, Господи! Да попридержите же рысаков, господа гусары!

Все снова засмеялись.

- На счет ультиматума – не уверен, - продолжал Берия. – Впрочем, посмотрим. Читайте газеты, товарищи.

• Тогда подскажите где нам ждать следующего ледяного привета из будущего? – усмехнулся писатель Павленко.

- А что было во втором конусе? – спросила Ольга Чехова.

- Там было тело существа, получеловека – полуживотного. Мальчик шести лет с рогами, копытами, хвостом. А на лбу татуировка: “ Дитя блядского мира”. Труп сильно пострадал во время крушения, но к счастью был сохранен одним умным и честным сотрудником НКВД. Рискуя жизнью, он заспиртовал и спрятал тело.

- Господин Берия! – встал чемпион мира по шахматам Алехин. – Какое же объяснению этому феномену дали наши ученые?

Молотов решительно встал, тряхнул курчавой головой:

- Дорогие товарищи, имейте терпение! Лаврентий Павлович и так сказал вам достаточно.

- А где товарищ Сталин? – закричал с галерки молодой голос.

- Да! Где Сталин? – встал, словно опомнившись, Павленко.

- Где Сталин? Сталин! Почему он не с нами? – раздались голоса.

- Вы хотите знать почему товарищ Сталин не наслаждается вместе с нами этим отличным концертом? – быстро заговорил он с легким кавказским акцентом. – Отвечаю: товарищ Сталин после церемонии открытия Дома Свободной Любви слегка устал и захотел отдохнуть. Мы, большевики, хоть и сделаны из особого материала, но у нас тоже иногда болят головы.

В зале засмеялись и зааплодировали. Микоян успокаивающе поднял руку:

- А вот аплодировать, друзья мои, надо не мне , а нашему великому певцу, которому мы все, - он глянул на карманные часы, - уже почти десять минут активно мешаем работать.

Зрители, как по команде, повернулись и посмотрели на сцену. Все это время Александр Пятой сидел в ванне, следя за происходящим. Заметив, что все смотрят на него, он высунул из желе свою беспомощную, похожую на вынутого из моря осьминога руку и покачал ей.

- Погасите свет! – скомандовал Молотов.

Зал погрузился в темноту. Подождав недолго, Пятой полуприкрыл глаза и запел:

Ах, как и зимним утром да январским

Постучалися мне в дверь стальную,

Я ни жив, ни мертв лежу безответный,

А жена моя, Маруся, отвечает,

Отвечает-вопрошает скрозь стальную дверь:

А и кто стучится, кто там ломится?

Говорят три юных гласа да за дверью:

Открывайте, отворяйте, люди добры,

Мы не сделаем вам подлого-худого.

Отворила тяжку дверь моя Маруся,

Три сестрицы милосердья на пороге,

Все в резиновых перчатках, да в сапожках.

А одна из них высока-черноглаза,

А другая толстовата-рыжий волос,

Ну а третья вся задумчива-прозрачна.

Вот заходят три сестрицы милосердья,

Саркофаг мой страстотерпный обступают,

Примеряются, берутся за прихваты

Да на двор меня, болезного, выносят.

На дворе стоит-трещит мороз крещенский

Да шофер рябой машину прогревает.

Отворили двери враз машины белой,

Саркофаг мой внутрь машины задвигают,

Да садятся рядом три сестрицы.

Черноглаза да высока – в изголовье,

Толстовата-рыжий волос – по середке,

Ну, а третья, что задумчива-прозрачна

Возле ног моих болезных примостилась.

Вот поехала машина по пришпекту,

Все прямехонько да прямо из столицы вон,

По Смоленской по широкой по дороге.

Как проехала машина верст за десять,

Так на право-то с дороги своротила,

Своротила-повернула в лес мохнатый

Да по просеке поехала по узкой .

Как проехали еще версты четыре,

Заглушил шофер горячую машину.

Три сестрицы ухватились за прихваты,

Из машины саркофаг со мной выносят

Да несут вперед по просеке по снежной

В недремучий лес наш подмосковный.

На поляну непросторную выходят,

Саркофаг мой в снег глубокий опускают,

Вынимают из него три узких шприца.

Зрители начали слегка подтягивать Пятому. Он сделал паузу, вдохнул полной грудью и запел громче и протяжней:

Один из злата краснаго, из горна хрусталя

Иглой золотою.

Другой из сребра белаго, из дорога стекла

С иглой новой, иглой острой,

Иглой серебряной.

А третий из черна-железа, дешевого стекла

С иглой старой, иглой ржавой

Иглой затупленной.

Волнение охватило зал. Зрители стали громко подпевать, раскачиваясь. Пятой продолжал. Голос его, набирающий силу все больше и больше, рассекал поющие массы, как ледокол:

Как брала сестрица черноглаза

Узкий шприц-потяг злата краснаго,

В подколенную жилу мне втыкала,

Полный шприц моей крови набирала,

Шла-брела по лесу вкруг поляны,

По колено в снег глубокий провалилсь

Ко деревьям крепко спящим приникала

Да колола шприцем в кору мерзлу,

Да впускала теплу кровь мою в деревья.

В каждый ствол еловый,

В каждый ствол сосновый,

В каждый ствол осиновый

Да в каждый ствол дубовый.

Кровь мою больную,

Кровь мою гнилую,

Кровь мою багровую,

Да кровь мою густую.

Как брала сестрица толстовата

Узкий шприц-потяг из сребра белаго,

В становой хребет да мне его втыкала,

Костяной мозг полным шприцем набирала,

Шла-брела по лесу вкруг поляны,

По лядвии в снег глубокий провалилась,

Ко деревьям крепко спящим приникала,

Да колола шприцем в кору мерзлу,

Да впускала костный мозг мой в те деревья.

В каждый ствол сосновый,

В каждый ствол осиновый

Да в каждый ствол дубовый.

Мозг мой внутрикостный,

Мозг мой почернелый,

Мозг мой позагнивший

Да мозг мой перепрелый.

А как брала сестра задумчива-прозрачна

Узкий шприц-потяг железа черна,

Во простату мне иглу втыкала,

Полный шприц простатным гноем набирала,

Шла-брела по лесу вкруг поляны,

По грудя во снег глубокий провалилась,

Ко деревьям крепко спящим приникала,

Запускала гной мой да в деревья.

В каждый ствол еловый,

В каждый ствол сосновый,

В каждый ствол осиновый

Да в каждый ствол дубовый.

Гной мой испростатный,

Гной мой перепрелый,

Гной мой забродивший,

Да гной мой застарелый.

Зал пел, раскачиваясь. Но шесть тысяч голосов были не в силе заглушить голос народного Баяна:

И склонились надо мною три сестрицы,

И промолвили, мне в очи прямо глядя:

Как придет весна-красна, согреет землю,

Оживут-проснутся мертвые деревья,

Забуровят в них живительные соки,

Пораскроются их стиснутые почки,

Зашумят их молодые листья.

Ну, а те деревья, в чьи стволища

Мы вонзили-запустили наши иглы,

Превратятся сразу в отроков прекрасных,

На тебя обличием похожих,

А характером – на содержанье шприцев.

Те, что от крови – те будут полнокровны,

На работу да на удаль тороваты,

Те , что от мозгу – те будут мозговиты,

Воровать, начальствовать сумеют,

Те, что от гною простатного родятся –

Похотливы станут аки вепри,

Тут я с силушкой да с мыслию собрался,

Приподнялся на локтях на полусгнивших

Да спросил сестриц спокоенно-молчащих:

Как же звать вас, милосердные сестрицы?

Черноглазая ответила: Я Вера.

Толстовата-рыжий волос: Я Надежда.

Ну а та, что так задмчива-прозрачна

Отвечала кротко мне: Зовусь Любовью.

Пятой смолк и в изнеможении лег навзничь в ванну.

Зал неистовствовал; все встали, овация сотрясала театр. На сцену полетели цветы.